Поэзия без границ: проект о Махмуде Дарвише и интервью с куратором

26 и 27 сентября 2026 года в туринском пространстве Paint It Black прошёл двухдневный проект «I Don’t Want This Poem to End ( )». Его куратор, Лилу Видаль, назвала его «поэтическим лагерем», где стихи Махмуда Дарвиша (1941–2008) стали отправной точкой для чтений, перформансов, радиопередач, кинопоказов и переписки. Этот туринский эпизод стал частью Poetry Day — инициативы, запущенной Центром Помпиду в 2020 году. Выпуск 2026 года, «Средиземноморский сезон», посвятили палестинскому поэту и организовали совместно с Институтом арабского мира.

Как прошёл День поэзии Махмуда Дарвиша 2026

В программе участвовали Radio Alhara, Гайат Альмадхун, Асма Азайзех, Мария Луче Каччагуэрра, Джахан Хаджави, Джумана Манна, Реза Мираби и Розалинд Нашашиби. Они представили диалог поэзии, перевода, перформанса и кино. Параллельно, в сотрудничестве с Literal Madness, развивался проект мейл-арта, который распространил «поэтический лагерь» за пределы книжного магазина. В проекте переписки приняли участие Эллисон Гримальди Донахью, Карла Харриман, Сахар Храйбани, Шив Котеча, Тициана Ла Мелиа, Надя Маркус, Лидия Урахман, Саде Пауэлл, Памела Снид и Джеки Ван. Мы побеседовали с куратором Лилу Видаль о проекте, наследии Дарвиша, о языке, переводе, устной традиции, Средиземноморье как пространстве обмена и о роли куратора, когда он работает с чужими историями.

Интервью с Лилу Видаль

Почему для проекта «I Don’t Want This Poem to End ( )», объединившего поэзию, радио, перформанс, кино и переписку, вы выбрали формат «поэтического лагеря»? Как он помогает раскрыть наследие Махмуда Дарвиша?
Я несколько лет соединяю визуальные формы с языком. Прежние проекты это показывали, но полноценный поэтический фестиваль я делаю впервые, хотя давно мечтала. Дарвиш — ключевая фигура в арабской поэзии. Сегодня особенно важно отдать ему дань уважения. Название «поэтический лагерь» связано с его биографией: Дарвиш провёл много лет в изгнании как беженец. Его поэзия стала ежедневной практикой, актом сопротивления забвению — такой же стойкой и личной, как аромат арабского кофе, который он заваривал под бомбёжками во время осады Бейрута в 1982 году. «Поэтический лагерь» — это когда ничего не осталось, кроме языка и слов как средства сопротивления. Для меня это метафора неустанной преданности Дарвиша. Даже говоря о любви или заваривая кофе, он вкладывал глубокий смысл в каждое действие.

Как проект оказался в Турине?
Я выбрала Paint It Black из-за гибридного формата: это больше, чем книжный магазин. В их работе есть «пористость», открытость. Я познакомилась с Маргаритой Росси несколько лет назад, когда представляла свой первый проект «Exercise of Poetic Communication», посвящённый художнику Эрнесто де Соуза. Тогда я увидела, как они открыты к поэзии. Я не хотела проводить проект в классической институции. Важно было создать место, доступное для всех. И сама атмосфера этого места, похожая на остров или лагерь, мне подошла.

Язык, похоже, играет ключевую роль в проекте. Дарвиш продолжал писать на арабском, даже когда его стихи стали известны по всему миру. Что даёт сохранение родного языка при пересечении культурных границ?
Отвечу, ссылаясь на Дарвиша. У него есть текст «This Is My Language», где он, несмотря на мировую известность, настаивает на чтении стихов на арабском. И сейчас поэты, живущие в Британии, Германии, Швеции или Франции, часто читают свои стихи на арабском, хоть и рады переводам. Это сродни жесту заваривания арабского кофе: интимная связь с языком помогает сохранить его от забвения. Выбор языка для декламации — мощное заявление.

Переводить поэзию — тонкий процесс. Как донести её культурную специфику, если слушатель не понимает оригинал?
Через устную речь, когда стихи читает сам поэт. Для Дарвиша это было важно; есть документальные фильмы, где он читает в переполненных залах. Он был потрясающим оратором. Считаю, это и есть воплощение языка. «Я — мой язык», говорил он. Когда я впервые увидела Асму Азайзех, она читала только на арабском, и у меня не было перевода. Но её присутствие, то, как она передавала текст, заворожило меня. Я не понимала слов, но была глубоко захвачена. Позже, конечно, прочла её стихи. В этот раз мы использовали параллельный перевод: стихи читали на арабском, а английский текст шёл на экране. Гайат Альмадхун пошёл дальше, пригласив поэтов читать переводы на итальянском. Так, стихи декламировали на арабском, а затем сразу же переводили на итальянский присутствующие поэты. Мероприятие стало полифоническим упражнением. Поэзию может переводить только поэт.

Проект также вынес язык за рамки выставочного пространства, задействовав мейл-арт.
Да, я пригласила немецкий коллектив Literal Madness, который запустил издательский проект с художниками и поэтами. Мы пригласили к участию людей, и у нас набралось около 80 человек — это целое сообщество. Идея в том, чтобы распространить поэзию за границы и создать новую общность. Ещё это способ избежать традиционных институциональных путей. Мейл-арт был популярен в шестидесятые именно для обхода привычных институциональных форматов.

Такая трансграничная циркуляция приводит нас к Средиземноморью. Что эта история обменов и перемещений может рассказать нам, европейцам, о нас самих?
Как европейцы, мы часть этого наследия. Я, как француженка, чувствую глубокую связь со средиземноморской культурой. Выросшая на юге Франции, я ощущаю её в пейзажах, в растительности. Миндальное дерево напоминает о Дарвише. У нас общие корни. Я живу вне Франции уже 22 года: в США, 14 лет в Брюсселе, 7 лет в Италии. Я часто переживала «выкорчёвывание». Такая жизнь создаёт нового человека: ты уже не просто француз, а часть чего-то большего. Через это отчуждение возникает новое «я», сформированное разными влияниями. При этом ты продолжаешь мечтать о своей стране, как Махмуд Дарвиш мечтал о Галилее.

Дарвиш глубоко переживал за Палестину. Но его политическая позиция редко сводилась к простому противопоставлению «мы» и «они». Как его поэзия помогает преодолеть эту дихотомию?
Я хотела уйти от такой поляризации. Слушая Дарвиша, понимаешь, что для него еврейский народ и Государство Израиль — не одно и то же. «Я против политики Израиля, но влюблён в еврейку» — этим он всё сказал. Упрощение нарратива порой меня огорчает. Дихотомии нет, ситуация гораздо сложнее. Поэзия позволяет проникнуть в эту сложность. При этом Дарвиш сохранял веру в человечность. Он был активным политиком, боролся за освобождение, был активистом. Но меня трогает, что, несмотря на свою вовлечённость, он никогда не мыслил чёрно-белыми категориями. Он всегда показывал многогранность истории, постоянно спрашивая: «Почему?»

Почему, на ваш взгляд, сейчас так распространено ощущение дихотомии?
Думаю, это просто нехватка знаний. Если ты араб, палестинец, сириец, на тебе сразу оказывается клеймо. Это касается и евреев, которые сейчас поддерживают права палестинцев. Я рада, что поэзия помогает нам создать пространство для осмысления этой сложной, политизированной истории.

Это подводит нас к вопросу: кто имеет право рассказывать такие истории? Какова роль куратора, работающего с чужим опытом?
Истории рассказывают люди, жившие в Палестине, Иране, Сирии, африканских странах или в диаспоре. Есть множество способов: письмо, документальное кино. Мы пытаемся делать это здесь. Но я бы никогда не стала организовывать выставку о Палестине одна — мне не хватает знаний. Я не чувствовала бы себя вправе. Я знаю искусство и поэзию. Через них, через сообщество поэтов и художников, я стараюсь донести послание. Я лишь посредник для поэзии и искусства.